Tags: Редакция Елены Шубиной

Чтение на выходные: Татьяна Толстая, "Невидимая дева"

толстая невидимая дева

Невидимая дева

На дачу мы заезжали в несколько приемов.
Сначала — когда сходили последние черные корки снега, а это мог быть апрель или ранний май, — ехала мама. Иногда она брала с собой меня, для помощи, но помощи от меня всегда было мало. Я была толстая, мечтательная и чрезвычайно ленивая; ни одно из этих качеств не годится для активной работы в саду. А уж тем более для того, чтобы таскать дрова из сарая или воду с озера. На это мама даже не рассчитывала. Она вообще ни на кого из нас не рассчитывала и делала все сама. Ее молчаливое трудолюбие должно было послужить нам укором, уроком и примером. Но не послужило.
Мы входили в сырые комнаты, чудесно пахнувшие лежалыми льняными скатертями, перезимовавшими одеялами, фанерой стен, старым клеем, выступившим на столах и стульях от влаги, старыми резиновыми сапогами, сосланными сюда, за город, для черных работ. Мама входила первой, светила фонариком, отстегивала шпингалеты на фанерных щитах, закрывавших окна, мы вдвоем снимали эти тяжеленные щиты, и заплесневелые комнаты освещались солнцем. Мы распахивали окна, острый уличный воздух входил в дом, нас охватывал озноб, и не хотелось ничего делать, а хотелось пить на веранде сгущенный кофе с молоком, банку которого мы привезли с собой из города.
А мы так и делали. Мама нарезала сыр и хлеб, мы садились в скрипучие плетеные кресла и, щурясь, смотрели в сад сквозь стекла простые и стекла цветные. Цветных было два: кроваво-алый ромб — за которым весь мир представлялся бледно-земляничным, вываренным, как ягоды в компоте, и ромб зеленый, в любой момент создававший иллюзию июля.
Потом мама шла растапливать печь, кипятить воду для уборки, таскать тяжести или двигать мебель, а я делала что-нибудь ничтожное: выдвигала ящик старинного буфета и нюхала старую бумагу, например. Или листала чьи-то забытые блокноты, надеясь среди хозяйственных записей (пачка соды, сах. 5 кг, позв. А.Ф. фтизиатра Мусе, К2-14-68, тесьма корич.), — напрасно надеясь найти какое-нибудь таинственное имя, страстный вздох, отпечаток чужой любви.
Я зависала над каждой книжкой на полке, которую взялась разбирать. А разбирать каждый раз приходилось, потому что зимой на даче жили крысы, питавшиеся подшивками «Нового мира» и французскими романами, написанными в начале Первой мировой войны. Крысы ели клейстер, которым в былые времена проклеивали корешок, обгрызали
канву, на которой держался переплет, обсасывали голубые ленточки, служившие закладками. Синтетический клей они не ели, а крахмал — за милую душу. Так что надо было перебрать обгрызенное, вымести крысиный помет, протереть полочки.
Времена были оттепельные, «Новый мир» печатал всякое такое смелое и актуальное, но для меня не интересное; французские же романы, неизвестно какими путями занесенные на дачную полку,
пели о вечном: обжигающая эротика, нагота женщин, коварство и измены мужчин. Когда вам тринадцать лет, эта тематика — в самый раз. И подталкивает к изучению французского.
Один роман, например, назывался L’eclat d’obus — «Взрыв снаряда». Как я теперь понимаю, это была такая метафора: вон тот красавчик с зеркально зализанными волосами и торчащими усами (картинка), в белых брюках, испытал взрыв чувств к вон той изящной даме-статуэтке с невероятными волосами и в огромной шляпе (картинка). Или она к нему испытала. Короче, взаимное бурление страсти, преступные (разумеется) объятия, кружева, приоткрытый ротик с двумя кроличьими зубками, — а потом горечь прозрения, заведенные к потолку глаза: мон дьё, как я могла быть так неосмотрительна?.. заламывание рук и прочие волнующие французские действия, а ты тут таскай дрова, обутая в резиновые сапоги.
Одна из картинок особенно нравилась. Подпись к ней гласила: «Он жадно смотрел, как она смело входит в море, не стесняясь своей почти полной наготы». Между тем, «она» была одета в полноценное платье с длинными рукавами, с глухим воротом, подол она подобрала, залезая в воду, и под платьем обнаружились полосатые панталоны ниже колена, — видимо, они и были наготой; на голове у нее тоже было наверчено будь здоров. В море, в слабой кружевной волне, виднелись колесные кибитки для купания, — из них несмело выглядывали более робкие и стыдливые девы. Год издания — 1914-й. Последнее мирное лето.
— Мам, что значит les cris de passion?
— Крики страсти, — сдержанно отвечала мама. — Оставь эту чепуху и пойди лучше поработай граблями.
Но картинка, на которой, судя по подписи, и раздавались эти волнующие крики, была грубо вырвана, и от пышноволосой Claudine осталась только кучка кружев на полу да резная нога кровати, на которой ею овладевал невидимый Albert с усами. Как всегда, самое ценное, самое предосудительное было вырвано.
Collapse )

Выбор редакции: "Поэтка" Людмилы Улицкой

улицкая
НАТАШИНА ПОЛЬША

Cлавянская тема занимала Наташу с ранних лет – и в жизни Наташи, и в ее творчестве. Я не встречала человека, поэта, который бы так страстно, так преданно любил слово. Это вовсе не означает, что не было на свете более великих поэтов, чем Наталья Горбаневская. Но именно слово, каждое в отдельности, наособицу, весь язык как стихия были местом ее пребывания. И этот язык был языком вообще-славянским, не ограниченно-русским. С годами в ее стихах появлялись, как будто контрабандой, слова польские, украинские, чешские, какие-то сомнительные для русского уха. Язык, избранный ее душой, был некоторый общеславянский... Иногда, в ущерб смыслу, она сбивалась на священное бормотание, на язык жрицы.
И бормотание это имело славянский звук. Она считала, что «славянские языки вообще, а русский в особенности, – порождают поэзию. Сейчас, читая в книгах или чаще в Интернете множество стихов известных мне и раньше неизвестных поэтов, я не устаю удивляться свободе языка, ткущего самые причудливые и новые комбинации смыслозвука».
И еще: у нее не было амбиций человека «первого ряда».
Она самозабвенно и весело пела на своей ветке с естественностью птицы, которая совершенно не интересуется мнением слушателей. Отсюда и биография. И параллели, до отвращения своевременные...
Collapse )

Выбор редакции: Павел Басинский, "Скрипач не нужен"

басинский-2

Виктор Пелевин:
человек эпохи реализма


Читать критические мнения о Викторе Пелевине куда любопытней, чем его самого. Тут-то и начинается самое интересное. В газете «Время MN» Андрей Немзер разражается многократным: всегда. Я всегда это знал, говорит он. Пелевин всегда писал на воляпюке серых переводов с английского, всегда склеивал сюжет из разрозненных анекдотов, всегда накачивал свои тексты гуманитарными мудростями, всегда интересовался только одним персонажем — самим собой.
Возникает вопрос: отчего критик так сердится? Разве он не слышал, что в России ежедневно выходят десятки книг, изданных бог весть кем и на чьи деньги и написанных языком, в сравнении с которым пелевинский воляпюк — эталон художественности?
И тут начинается самое интересное. В «Известиях» Александр Архангельский с глубоким удовлетворением отмечает, что проза Пелевина наконец-то становится частью массовой культуры, «интеллектуальной попсой».
Почему наконец-то? Уж не потому ли, что Пелевин напечатал роман «Generation “П”» не в «Знамени», а под глянцевой обложкой, рассчитанной на мгновенную реакцию «попсы» на всё цветное и дешевое? Бижутерия всегда лучше подделки, говорит критик.
Что-то я не понял. Тот факт, что Пелевина читают не только люди, на заседаниях критической Академии и Букеровского комитета встречающиеся, — это победа или поражение? И что такое интеллектуальная попса?
Это, по Архангельскому, очередное быдло (вместе с поклонниками Доценко и Марининой), от которого академическая среда презрительно отмахивается, оставляя их фанатеть от своих кумиров и ничего не понимать в тонкой, «культурной» литературе?
Но ведь это обыкновенный расизм! Белый ест ананас спелый, черный — гнилью моченый.
И тут начинается самое интересное. В журнале «Новый мир» появляется статья редактора отдела критики Ирины Роднянской. Да не статья — вопль души! Она признается, что, несмотря ни на что (на «авторитетный приговор наиболее авторитетных людей»), она считает Виктора Пелевина очень серьезной и значительной фигурой, а его роман — крупным литературным событием.
«Передо мной текст, задавший мне серьезную умственную работу», «полагаю его человеком умным и писателем в конечном счете серьезным», «тексты Пелевина спокойно встраиваются в ряд великих, значительных и просто приметных произведений», «меня всегда волновала эта область смыслов», «вблизи Пелевина мне было суждено оказаться» и проч.
Я уважаю мнение Роднянской. Но не могу понять этого надрывца, этого героического экстаза, в которых четко просматриваются неуверенность и закомплексованность.
Collapse )

Чтение на выходные: Александр Кабаков, "Стакан без стенок"

кабаков-2
НАДЕЖДА БЕЗ ВЕРЫ
И ЛЮБОВИ
Утерянные записки
Р.А. с благодарностью


Тогда, в парижской прокуренной кофейне, все началось.
Вернее, все кончилось.
Она умела слушать и, следует отдать должное, в эти часы была необыкновенно привлекательна той привлекательностью, которая присуща чувственным женщинам, легко и с радостью отдающимся страсти. В этом и был ее секрет: она умела слушать, просто слушать, не отводя глаз, в которых всегда горел понятный мужчинам огонек.
Наследственное актерство.
А он, тоже настоящий артист в своем роде, загорался от собственных слов. И уже никто не замечал его клоунских рыжих волос, не покрывавших целиком огромного черепа, тугих простонародных скул, маленьких, постоянно прищуренных, желтых, как у кошки, глаз... Он и любил кошек, к прочим живым существам был равнодушен и даже жесток, как всякий охотник. Под самый конец, в имении, не спускал с колен приблудную мурку, а в соловья, мешавшего заснуть, кидал камнями из последних сил.
Да, в Париже все кончилось. И кончиться иначе не могло.
«Будьте мой женой», — написал он мне когда-то, полвека назад. У наших отношений уже была история, начавшаяся с его вялых ухаживаний за Апполинарией — получил отказ и будто не заметил его, а рядом оказалась я... Слова «любовь» не существовало в его русском лексиконе, не случайно ведь своей француженке он писал по-английски.
Впрочем, и я была не лучше, ответила ему достойно: «Ну, женой, так женой»... И поехала в тот ледяной край, где прошли лучшие месяцы нашей жизни. Он даже прислугу мне нанял, местную крестьянскую девчонку, был любезен с маменькой, приехавшей со мною вместе, сто рублей дал на врача, когда я начала болеть, хотя вообще, по привычке к постоянному безденежью, бывал прижимист... Охотился, объедался сметаной — кот, кот! — и растолстел... Медовый месяц.
Но — Болезнь. Тогда и начались мигрени, сердце колотилось так, что мне казалось — все слышат его удары... И женские недомогания стали приходить болезненно и беспорядочно. И шея стала оседать, расплываться, как догорающая свеча. И главное, самое заметное — глаза.
Зачем же я обманываю себя?! Не в ней, не в дамочке была причина и не в нем, а во мне. Болезнь.
Вчера мне исполнилось семьдесят лет.
Collapse )

Редакция Елены Шубиной в парке

Для печати

«Редакция Елены Шубиной»  в парке «Красная Пресня»

В эту субботу, 2 августа, «Редакция Елены Шубиной» приглашает всех в парк.
Вальяжно развалившись на травке и пуфах, поговорим о современной литературе с непосредственными участниками процесса.

14:00  Встреча с Ольгой Славниковой, известным романистом («Лёгкая голова», «2017» «Любовь в седьмом вагоне»), лауреатом премии «Русский Букер».

15:00 Лекция Вячеслава Недошивина «Дома и домочадцы русской литературы»
Хотите понять поэта? Найдите его дом! Литературовед и писатель Вячеслав Недошивин расскажет о домах и домочадцах Серебряного века. Где рождались стихи, которые знает весь мир? Чем улицы Москвы помнят Бальмонта и Цветаеву, Белого и Ходасевича, Ахматову и Пастернака? И где эти дома, в которых писали свои бессмертные стихи, признавались в любви и встречались в последний раз поэты Серебряного века?

17:00 Лекция Алексея Варламова «Русская интеллигенция и Первая мировая война»
Алексей Варламов – писатель, филолог, исследователь истории русской литературы XX века, профессор МГУ. 
Предполагалось, что Первая мировая будет последней в истории человечества, что она продлится не дольше двух месяцев и завершится полным разгромом врага, торжеством России и установлением вечного мира. Студенты шли записываться вольноопределяющиеся, купцы жертвовали сотни тысяч рублей на нужды армии, город был воодушевлен всеми своими переменами и не знал, как с этим воодушевлением справиться. Как повела себя русская интеллигенция в один из самых острых моментов российской истории?

18:00 Встреча с Денисом Драгунским
Денис Драгунский – писатель, журналист, известный блоггер, мастер короткого рассказа. Фирменный стиль Дениса Драгунского – это умение несколькими штрихами нарисовать характеры и судьбы, на двух страницах выстроить головокружительную фабулу и огорошить читателя неожиданной развязкой.

А ещё будут книги по издательским ценам. Ну и «Редакция Елены Шубиной» в полном составе. Приходите знакомиться.


Как дойти
адрес: ул. Мантулинская, д. 5
метро «Выставочная» - 10 минут пешком (850 метров)
метро «Улица 1905 года» - 20 минут пешком (1300 метров),  3 остановки на автобусе №12 до остановки «ул. Мантулинская»

Чтение на выходные: "Лондон. Время московское"

unnamed-9

АЛЕКСАНДР ПЯТИГОРСКИЙ. ЛОНДОНЫ

— Скажите, какие в Лондоне злачные места?
— На самом низком уровне — это кабаки и проститутки вокруг вокзала Кингс-Кросс. А скажем, Сохо — это уже более изысканное место. Я думаю, таких мест в Лондоне пятнадцать-двадцать. Игорные дома, разумеется, в основном неразрешенные. Лондонов очень много. Не говоря о том, что город имеет четыре официальных центра.
— А откуда вы все знаете о Лондоне?
— Ну, я же ходок. Лондон своими ногами исходил. Сотни километров. Знаю его физически. Лондон — такой город, который почти не меняется. Именно из-за дикого разброса. По-видимому, нет в мире города, в котором было бы столько денег.
Но вы их не видите. Скажем, в Лондоне есть масса богатых кругов, где дорого одеваться неприлично. Но есть и другие, достаточно бедные круги, где принято одеваться роскошно. Лондон замечателен тем, что вопрос богатства в принципе для него совершенно не значим. Он значим только тогда, когда вы —в определенной среде. Это Сити, Сент-Пол и вокруг. Квадратная миля. Американцы очень часто неуютно и неуверенно себя чувствуют в Лондоне. Тут ты можешь быть миллиардером, а жить черт знает где. А тебе так хочется! А у тебя папа там жил!
И покупать одежду в секонд-хенде. Мой самый богатый знакомый именно там себе все и покупает. Я ему говорю: “Послушай, откуда ты взял такие неописуемые ботинки?” Он мне отвечает: “Я не миллиардер”. Ну, конечно, валяет дурака. Для него это вопрос стиля.
Collapse )

Чтение на выходные: Татьяна Толстая, "Лёгкие миры" (18+)

unnamed-1
Много, много, много лет назад — прямо скажем, двадцать пять лет назад — я первый раз приехала на Крит и жила на краю города Ретимно. Тогда город Ретимно был маленьким и кончался там, где старый университет. А дальше шли буераки и неудобья и тарахтел экскаватор, копавший землю под будущие здания — сейчас они тянутся километров на пятнадцать от этого места.
В общем, все еще было свежее, молодое и нетронутое. И дороги на Крите были непроезжие, а некоторые вообще пылевые, так что приятно было снять сандалии и брести по этой остывающей вечерней пыли, как по муке. Теперь-то всюду асфальт, и всюду удобно доехать, но не только мне, вот в чем беда-то. И ужасные, удобные шоссе проложены напролом через чудные, таинственные горы, полные деревьев и птиц; нет там теперь ни деревьев, ни птиц, а только отвалы рыжего камня и свист ветра.
Вот приехала я туда впервые и сидела в ресторанчике в гавани, на самом берегу, и вертела головой. Там все рестораны дрянь, туристское обдиралово, и рыба мороженая, и цены задраны, но есть один настоящий, прямо под носом, но неприметный, — там все как надо, домашнее, а опознать его можно по тому, что там едят сами греки. Скатерти в синюю клетку, солнце светит, и можно крошить хлеб рыбам прямо в мутную воду со стола.
А метрах в трех от меня, в невкусном ресторане, сидела женщина, шведка, лет тридцати пяти, — волосы морковного цвета дыбом, футболка прямо на голое тело без лифчика, как у скандинавских женщин принято, в окружении трех викингов завидного роста и богатырской красоты, таких краснолицых, с золотыми шевелюрами, с пронзительно-голубыми глазами. Все они были пьяные в ж***, очень веселые, а она пьянее и веселее всех, и громко хохотала, разевая рот. Нельзя было ее не заметить.
И вот прошло четверть века, и прежний Крит, манивший своей нетронутостью, своей удаленностью, пасторальностью и патриархальностью, поблек и зарос бетонными пансионатами и гостиницами, а его отдаленные окраины, где с горы открывались сумасшедшие виды на синие сверкающие воды и пустынные побережья, застроили теплицами и затянули отвратительной белой пленкой, чтобы, значит, помидорчики под ней выращивать для нас, приехавших жить в этих бетонных пансионатах и гостиницах, раскрашенных в веселенькие цвета.
И уже больше не хочется сесть за руль и ехать вдаль, вдаль, вдаль, потому что там, вдали, тоже асфальт, пленка и удобства. И то счастье, которое я испытывала от этих диких просторов, ушло, и не вернуть его.
И вот прошло двадцать пять лет, и я снова сижу в маленькой гавани Ретимно, в домашнем ресторане за столом с синей клетчатой скатертью, и постаревшая хозяйка несет заказ и вино, и я, как всегда, думаю: как же пить, когда я за рулем?.. Ну а как же не пить?.. И за соседним столом раздается громкий, пьяный, на всю распахнутую пасть гогот. И я оборачиваюсь — боже!..
Поредевшие волосы морковного цвета дыбом, морда облуплена, футболка напялена прямо на голое морщинистое тело без лифчика, нога в гипсе торчит пистолетом, да и рука тоже обмотана каким-то бинтом; та же шведка, в инвалидной коляске! В окружении трех ссутулившихся викингов с лицами свекольного цвета, с развевающимися остатками светлых волосенок, с глазами, выцветшими до белизны!
Все пьяные в ж***, все заливисто хохочут — одного раздирает кашель курильщика, он машет рукой: ну вас! — но они от этого только громче и веселей заходятся в счастливом пьяном смехе, а она, морковная красавишна, пьянее и веселее их всех.
И от уважения к этим непобедимым людям я чуть не заплакала.


Collapse )