Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Как известные писатели заставляли себя работать?

Отличный мотивирующий пост для начала рабочей недели!

Как создавались великие книги? Как Набоков писал «Лолиту»? Где творила Агата Кристи? Какой режим дня был у Хемингуэя? Эти и другие подробности творческого процесса знаменитых авторов — в нашем выпуске.

Для написания книги нужно в первую очередь вдохновение. Однако к каждому писателю приходит своя муза, причем приходит она не всегда и не везде. На какие только ухищрения ни шли знаменитые авторы, чтобы найти то самое место и тот самый момент, когда сюжет и персонажи книги складывались в их голове наилучшим образом. Кто бы мог подумать, что великие произведения создавались в таких условиях!

Collapse )

Выбор редакции: "В поисках христиан и пряностей" Найджела Клиффа

выбор редакции клиф


КОНЕЦ СВЕТА
22 мая 1453 года солнце село над осажденным Константинополем. Час спустя в прозрачном небе поднялась полная луна, но внезапно ее затянула чернота затмения, оставив лишь узкий нездоровый серп. Всю ночь напролет паникующие толпы метались по древним улицам, освещенным лишь мигающими красноватыми отсветами вражеских костров за стенами.
Воздевая к небу драгоценные иконы и распевая молитвы Богу, Пресвятой Деве и всем святым, последние римляне знали, что древнее пророчество наконец свершилось. Небеса застились, конец подступал.
Более тысячи лет о твердыню стен Константинополя разбивались волны варваров и персов, арабов и турок. Он пережил опустошительные поветрия болезней, кровопролитные династические неурядицы и мародеров крестоносцев. Золотой город кесарей постепенно превратился в выхолощенный остов, его население, составлявшее теперь десятую часть того, что жило тут в пору расцвета Византийской империи, было разбросано по полям, усеянным обломками былого величия. Но он все же держался. Давным-давно он утратил свой латинский язык и перенял греческий, на котором говорила большая часть его населения. Европейцы Запада давно уже называли эту империю греческой. Позднее историки окрестят ее Византией, по имени города, на месте которого вырос Константинополь. Но для своих гордых граждан он всегда был римским, последним живым и дышащим осколком античного мира.
Османскому султану двадцати одного года от роду, который раскинул свой шатер в четверти мили к западу от города, рисовались блестящие перспективы: не столько окончательное падение Римской империи, сколько ее возрождение под его собственной эгидой. Мехмед II, крепыш среднего роста с пронзительным взглядом, орлиным носом, маленьким ртом и громким голосом, бегло говорил на шести языках и усердно изучал историю. Он уже овладел почти всеми старыми римскими землями на Востоке, и история подсказывала ему, что завоеватель восточной столицы римлян унаследует мантию великих императоров былых времен. Он станет полноправным цезарем, а его ретивое честолюбие вернет громовую властность священному, но выхолощенному имени.
Пока турки смыкали кольцо, византийский император в последний раз воззвал к Западу. От отчаяния он лично посетил папу римского и согласился воссоединить ортодоксально православную и римско-католическую церкви. Его мольбы разбились о столетия давнишней вражды между греками и итальянцами, и даже в свой последний час жители Константинополя
развязали бурную общественную кампанию против примирения.
Кроме того, если папство, как всегда, было не прочь использовать ситуацию с возможно большей для себя выгодой, Европа пресытилась поражениями от рук турок. На сей раз не будет ни папской коалиции, ни крестоносной армии, которые защитили бы восточный оплот христианства.
На подступах к городу с суши турки установили чудовищных размеров пушку со стволом в двадцать шесть футов длиной и дулом таким широким, что туда мог заползти взрослый мужчина, а весом таким, что потребовалось тридцать тягловых быков и четыреста человек, чтобы водрузить ее на отведенное место. На протяжении семи недель ее ядра весом в тысячу двести фунтов ударяли в древние стены и сотрясали землю с силой удара метеорита. Бесчисленные пушки поменьше обращали в пыль внешние укрепления, заставляя солдат, монахов и матерей семейств бросаться залатывать бреши. Монументальные стены были серьезно повреждены, но еще стояли, и в последний раз несколько тысяч уцелевших защитников собрались с духом.
Для православных столица восточного христианства была не только новым Римом, она была Новым Иерусалимом, колыбелью христианства как такового. Сам город представлялся сокровищницей священных реликвий, которым приписывали чудесную силу: предположительно среди них находились большие куски Честного и Животворящего Креста Господня и святые гвозди, сандалии Христа, алое одеяние, терновый венец и покров, а еще остатки рыб и хлеба, которыми были накормлены пять тысяч человек, а также голова Иоанна Крестителя целиком, с волосами и бородой, и сладко благоухающие одежды Девы Марии, которую часто видели ходящей по стенам и вдохновляющей защитников. В дни расцвета Константинополя Святой Андрей Юродивый, бывший раб, ставший аскетом, чье очевидное безумие воспринималось последователями как знак его крайней святости, пообещал, что до скончания времен великому городу нечего страшиться врагов. «Ни один народ не поработит и не захватит его, — возвестил он своему ученику Епифанию, — ибо он вручен Богородице, и никто не вырвет его из ее рук. Многие народы станут подступать к его стенам и ломать свои рога, и уходить со стыдом, хотя и возьмут от даров его и множество богатств». Лишь перед Страшным судом, добавлял он, Господь подсечет под ним землю могучим серпом; и тогда воды, столь долго носившие священное судно, обрушатся на него и закрутят как жернов на гребне волны, а после низвергнут в бездонную пропасть. Для истинно верующих падение Константинополя было равносильно концу света.
Через неделю после затмения, в котором многие увидели знак Божий, конец наступил.
Под покровом темноты, под рев рожков и дудок, под грохот пушек сто тысяч турецких солдат перешли во фронтальное наступление. Пока христиане и мусульмане сражались в рукопашной на горах щебня, бывших некогда самыми мощными стенами в мире, судьба сыграла с Константинополем последнюю, жестокую шутку. В общей суматохе защитники оставили открытыми одни из ворот, и через них хлынули турки. Когда в клубах пыли, дыма и серы наступил рассвет, последние римляне отхлынули в измученный город и пали на колени.

Collapse )

Чума, торговля и падение империй: "Великолепный обмен" Уильяма Бернстайна

бернстайн

Каффа чем-то напоминала конечную железнодорожную станцию на окраине американского Дикого Запада. Последний европейский город на границе с монгольскими ханствами, простиравшимися до самого Китая. Около 1266 года Орда — монгольская империя в Северо-Восточной Азии и Восточной Европе — продала земли этого города генуэзцам, которым очень нравилось его расположение на Крымском полуострове, на западном конце Великого шелкового пути. С пристаней Каффы купцы вывозили рабов в Египет и предметы роскоши с Востока в Италию, Францию и даже атлантические порты Северной Европы.
Монголы, глядя на то, как процветает Каффа под управлением генуэзцев, жалели о своей сговорчивости. Они с большим трудом удерживались, чтобы не разграбить город. Вскоре началась настоящая борьба за этот участок недвижимости. Хан Токтай нашел отличный повод для нападения — нечего итальянцам обращать в рабство и продавать турецких сестер и братьев по вере! В 1307 году он велел схватить итальянских представителей в Сарае — столице Орды, всего в семистах милях к востоку от Каффы. В том же году войско Орды осадило Каффу. Итальянцы защищались до 1308 года, потом уплыли и, уходя, сожгли город. Когда монголы закончили мародерствовать, генуэзцы отстроили город заново.
Восточнее Каффы, а значит, ближе к Орде, находился венецианский форпост работорговли — Тана (современный Азов). В 1343 году, когда город был обстрелян, итальянцы бежали оттуда в Каффу и встретили еще большую жадность со стороны кипчаков — тюркских союзников Орды. Целых три года кипчаки непрерывно осаждали Каффу, обстреливая ее из страшных катапульт, но бесполезно. После поражения в 1308 году генуэзцы обезопасили снабжение города с моря и дополнили укрепления двумя мощными концентрическими стенами.
Но с востока надвигалось еще неведомое, грозное оружие, сулившее поражение обеим сторонам. Вначале оно истребляло нападавших, так что запертые в городе итальянцы уже видели в этом свое чудесное избавление. Но вскоре жестокая сила погубила и защитников, а потом тихо поплыла на галерах на юг, в Геную, предвещая опустошение и пепелища сперва Европе, а затем и царствам Пророка.

Collapse )

Выбор редакции: Адриан Голдсуорти, "Падение запада"

голдсуорти3
Имя гунна Аттилы по сей день остается символом жестокости и разрушения. Он — один из немногих деятелей античной истории, чье имя до сих пор на слуху. Благодаря этому он оказывается в одном ряду с такими персонажами, как Александр, Цезарь, Клеопатра и Нерон. Из них лишь Нерон пользуется столь же дурной славой, поскольку Аттила стал олицетворением варварства в античном мире. Его биографию слишком часто смешивают с биографией другого завоевателя, жившего позднее и добившегося больших успехов, — Чингисхана. Бытуют образы тысяч узкоглазых воинов на низкорослых лошадях, текущих непрерывным потоком из степей под значками из волчьих хвостов, чтобы проливать кровь, разрушать, жечь города и громоздить груды черепов. В конце XIX века поначалу французы, а затем в большей мере англичане называли немцев гуннами; они не выбрали для этого слово «готы», «вандалы» или название любого другого народа, который можно было с вероятностью рассматривать в качестве предка современных немцев.
В 1914 году именно «гунн» подверг «насилию» сохранявшую нейтралитет Бельгию. Здесь сыграло свою роль то, что имя это короткое и легко запоминающееся, что оказалось весьма удобно для авторов лозунгов и поэтов вроде Киплинга. Что еще более важно, оно олицетворяло врага, чей образ полностью противоположен всему благому и цивилизованному.
Этот стереотип дает хотя бы смутное представление о том страхе, который внушали гунны в конце IV—V веке. Отчасти он был связан с расовыми различиями. Гунны выглядели непривычно даже по сравнению с варварами, которых в империи уже знали. Они были низкорослы, коренасты, с маленькими глазами и — на взгляд римлян — почти стертыми чертами лица. Во многих описаниях подчеркивается их уродство, хотя, что любопытно, не упоминаются их удлиненные черепа, которыми, если можно так выразиться, щеголяла небольшая часть гуннских мужчин и женщин, — специально созданная неправильность, возникавшая вследствие того, что младенцам туго перевязывали голову, чтобы деформировать костную ткань. Никто не знает, для чего это делалось, хотя в других культурах зачастую бывали приняты аналогичные вещи. На сей раз мы имеем право предположить существование некоего мотива ритуального характера, связанного с чем-то нам непонятным.
Гунны были чужды как римлянам, так и готам. Кроме того, они казались ужасающе жестокими и смертельно опасными в бою. И все же они не были непобедимы. Аттила создал обширную империю, пусть и не такую большую, как утверждал он в своих хвастливых декларациях (и вслед за ним — некоторые историки). Его армии заходили далеко в глубь римских провинций, круша все на своем пути, но они не могли остаться там. Часть приграничных областей покорилась ему, еще больше земель подверглось опустошению, но в целом его территориальные приобретения за счет Рима были скромны. Кроме того, империя Аттилы просуществовала недолго: после его смерти сыновья начали борьбу за власть, а покоренные народы восстали, и в течение нескольких лет она развалилась на части. Сами гунны вряд ли были многочисленны, а обширные армии Аттилы, по-видимому, всегда по большей части состояли из союзников, включая готов, аланов и представителей других народов. Гунны также не всегда были только врагами Рима. И Восточная, и Западная империи часто принимали на службу гуннские отряды, сражавшиеся за них весьма успешно.
Collapse )

Борджиа: убийцы и праведники

норвич история папства

Благополучно спровадив Карла, Александр смог заняться решением своей главной задачи — укреплением позиций собственной семьи. Его старший сын, Джованни, к тому времени уже герцог Гандия, как предполагалось, должен был занять неаполитанский престол; однако его честолюбивые помыслы таковыми и остались — в июне 1497 года Джованни исчез. Через два дня его обнаружили в Тибре с перерезанным горлом, на теле насчитали не менее девяти колотых ран. Кто совершил убийство? Джованни было только двадцать лет, однако из-за своего буйного, изменчивого нрава и внимания к чужим женам он уже нажил себе множество врагов.
Наиболее вероятным представляется то, что это сделал брат Джованни, Чезаре; ходили грязные слухи о том, что они соперничали из-за невестки, жены Гоффредо Санчии, или даже их собственной сестры Лукреции. Чезаре был вполне способен на братоубийство — через три года почти наверняка именно он убил своего зятя Альфонсо Арагонского, второго мужа Лукреции, а его зависть к старшему брату ни для кого не являлась секретом.
Налицо еще одно любопытное обстоятельство: хотя папу Александра и выбила из колеи гибель любимого сына (он, как говорили, три дня не прикасался ни к еде, ни к питью), казалось, его не особенно обеспокоило то, что никого официально не обвинили и тем более не осудили за это преступление. Также и Чезаре, будь он невиновным, перевернул бы небо и землю, чтобы найти убийц брата.
На время, казалось, характер Александра изменился, и, как говорили, весьма значительно. «Удар, который обрушился на нас, — заявлял он, — самый тяжелый из всех, который нам пришлось когда-либо испытать. Мы любили герцога Гандию более, чем кого-либо в этом мире. Мы отдали бы семь тиар за то, чтобы только вернуть его к жизни. Бог сделал это, чтобы покарать нас за грехи наши. Со своей стороны мы полны решимости изменить наш образ жизни в лучшую сторону и реформировать церковь».Collapse )

Выбор редакции: "Автобиография" Марка Твена

твен1

Из «Биографии» Сюзи
«Мы с Кларой уверены, что папа подложил бабушке свинью насчет порки, которая изложена в “Приключениях Тома Сойера”:
“— ...Подай сюда розгу.
Розга засвистела в воздухе — казалось, беды не миновать.
— Ой, тетя, что это у вас за спиной?!
Тетя обернулась, подхватив юбки, чтобы уберечь себя от опасности. Мальчишка в один миг перемахнул через высокий забор и был таков”».

Сюзи с Кларой были совершенно правы в этом отношении.
Затем Сюзи пишет:
«И мы знаем, что папа постоянно удирал с уроков. А с какой готовностью папа притворялся, что умирает, лишь бы только не идти в школу!»
Эти открытия и разоблачения резки, но справедливы.
Если я так же прозрачен для других людей, как был для Сюзи, то я зря потратил в этой жизни массу усилий.
«Бабушка не могла заставить папу ходить в школу, поэтому разрешила ему пойти в типографию, чтобы освоить это ремесло. Он так и сделал и постепенно набрался знаний, которые дали ему возможность управляться в
жизни не хуже тех, что были более прилежными в ранние годы».

Примечательно, что Сюзи не впадает в излишнюю горячность, когда делает мне комплименты, а сохраняет приличествующую судье и биографу невозмутимость. Примечательно также — и это говорит в ее пользу как биографа, —что она раздает похвалы и критику справедливой и беспристрастной рукой.
У моей матери было со мной немало хлопот, но, мне кажется, ей это нравилось. У нее совсем не было хлопот с моим братом Генри, который был двумя годами моложе, и я думаю, что ничем не нарушаемое однообразие его правильности, правдивости и послушания были бы для нее бременем, если бы не разнообразие, которое вносил я.
Я был тонизирующим средством. Я был для нее ценен.
Я никогда не думал об этом прежде, но сейчас вижу это. Не помню, чтобы Генри сделал что-то дурное в отношении меня или кого-то другого, но часто делал правильные вещи, которые обходились мне так же дорого. В его обязанности входило докладывать обо мне, когда это требовалось, а сам я этим пренебрегал, и он очень добросовестно исполнял эту обязанность. С него написан Сид в «Томе Сойере». Но Сид не был копией Генри. Генри был гораздо лучше и тоньше, чем Сид.
Именно Генри привлек внимание моей матери к тому факту, что нитка, которой она зашила мой воротник, чтобы удержать меня от купания, сменила цвет. Без его помощи мать не обнаружила бы этого, и она была явно уязвлена, осознав что эта важная улика ускользнула от ее зоркого глаза. Эта деталь, вероятно, что-то добавила к моему наказанию. Это так по-человечески. Мы обычно мстим за свои недостатки кому-то другому, когда для этого есть подходящее оправдание. Но не важно: я выместил досаду на Генри. Всегда есть компенсация для тех, кто терпит несправедливость. Я часто мстил ему — иногда авансом, за то, чего еще не совершил. Бывали случаи, когда предоставлявшаяся возможность была слишком сильным искушением, и мне приходилось брать взаймы у будущего. Мне не было нужды перенимать эту мысль у своей матери, и, вероятно, я и не перенимал. Я сам до нее дошел. Тем не менее мать при оказии тоже действовала по этому принципу.
Collapse )

Выбор редакции: Роберт Хьюз, "Рим"

рим

Глубоким переменам в Италии положил начало Наполеон, вторгшийся в северную часть страны в 1796 году. Наполеоновские идеи никогда не находили приверженцев среди неграмотного крестьянства, составлявшего большинство итальянского населения, которое, конечно же, не принимало участия в решении вопроса о выборе формы правления. Но Бонапарт мог бросить вызов власти короля и папства и не выглядеть при этом чужеземным захватчиком, хотя бы потому, что он был итальянских кровей или, по крайней мере, имел основания претендовать на это, так как его родная Корсика была итальянской территорией вплоть до того момента, без малого 30 годами ранее, когда Генуя продала ее Франции в 1768 году.
В те времена Рим ни в каком отношении нельзя было назвать политической “столицей” Италии, кроме того, что в нем располагалось папство. В политическом смысле столицы у Италии не было вовсе. Вся страна была искалечена так называемым кампанилизмом и распадалась на беспорядочное множество муниципалитетов, местных центров власти. Путешественник, спускавшийся по течению реки По, должен был преодолеть не менее 22 таможен, на каждой подвергаясь обыскам и поборам. Единой валюты не существовало: в Пьемонте в ходу были лиры, в Неаполе — дукаты, в Папской области — скудо, на Сицилии — унции.
Обменные курсы колебались, часто — по прихоти тех, кто заправлял таможнями и акцизными барьерами. Человек, сказавший о себе просто “sono italiano”, вызвал бы веселье или, скорее, непонимание: человек был римлянином, неаполитанцем, сицилийцем — не итальянцем. Ведь флорентийцы презирали венецианцев, которые, в свою очередь, не выносили неаполитанцев, а те не желали иметь ничего общего с жителями Абруцци, смотревшими свысока на сицилийцев; сицилийца же возмущало одно только предположение, что он может быть родом с материка по ту сторону Мессинского пролива.
Результатом было то, что, хотя крошечное меньшинство итальянских интеллектуалов и литераторов и было объединено между собой общими культурными связями — к примеру, все они чувствовали свою принадлежность к родине Данте или Микеланджело, — эта общность не касалась людей безграмотных или культурно индифферентных, составлявших большинство населения. Более того, для них огромную важность имели местные диалекты, которые были бесконечно разнообразны и чьи различия, в сущности, были залогом культурной разобщенности. Понятно поэтому, что “Кодекс Наполеона” — единая правовая система, которую завоеватель стремился установить в Италии, — хотя и нашел сторонников в лице малочисленных просвещенных итальянцев, мечтавших о хорошем, надежном правительстве, но встретил презрение со стороны
народных масс, которые не верили, что такое правительство может существовать. Кроме того, они защищали те хаотические и неумело составленные, но уже привычные им законы, которые регламентировали их гражданскую жизнь на тот момент.
Тем не менее Наполеон продолжал осуществлять свои планы. Получив контроль над завоеванной Италией, он низложил всех ее королей, кроме Сардинского и Сицилийского, поскольку эти королевства находились под защитой британского военно-морского флота и были способны отстоять свою независимость. Он твердо решил уничтожить власть крупных землевладельцев и католической церкви, которые, действуя совместно, оказывали наиболее упрямое сопротивление его правлению. К бессильному ужасу итальянских консерваторов, он выслал папу из Рима и принял на себя светскую власть Церкви, прекратив существование Папской области как политической единицы. Одним росчерком пера он уменьшил количество итальянских государств до трех: Пьемонта, Неаполя и его собственной завоеванной территории, включавшей в себя бывшую Папскую область, которую он переименовал в Цизальпинскую республику. Мало-помалу идеи французской революции начали овладевать Италией.
Collapse )

Выбор редакции: Эстер Гессен, "Белосток — Москва"

Эстер Гессен

Август 1939 года, то есть последний мирный месяц, я провела в Карпатах, в молодежном туристическом лагере. Срок моей путевки истек за неделю до начала войны, как раз в тот день, когда в стране была объявлена всеобщая мобилизация. Из Белостока нас была в лагере целая группа — из нашей организации “Ха-шомер ха-цаир”. Мы все вместе сели в поезд, следовавший в Варшаву, где нам предстояла пересадка. И тут мы сразу ощутили, что былое время кончилось. Согласно распоряжению военных властей, каждый мужчина, подлежавший призыву и направлявшийся на сборный пункт, имел право остановить любое средство транспорта и воспользоваться им. В этой связи наш поезд начал останавливаться буквально через каждые сто метров. О расписании никто не думал, а ведь в довоенной Польше (не знаю, как сейчас) поезда ходили так точно, что по ним можно было сверять часы. Я это отлично помню, потому что не раз думала об этом, пользуясь поездами в СССР, где опоздания на несколько часов были в порядке вещей, ни у кого не вызывая возражений.
Collapse )

Выбор редакции: Ноам Хомский, "Как устроен мир"

как устроен мир
Как была устроена «холодная война»

Вопреки настойчивым уверениям национальная безопасность не была главной заботой официальных планировщиков и выборных официальных лиц. Это полностью подтверждается историческими сведениями. Мало кто из серьезных аналитиков обращал внимание на откровение Джорджа Кеннана, что «нам угрожает не военная мощь русских, а их политическая власть» (октябрь 1947 года), или на не раз высказанное президентом Эйзенхауэром убеждение, что русские не планируют военное завоевание Западной Европы и что главная роль НАТО состоит во «внушении населению доверия, которое сделает его политически тверже перед лицом коммунистических поползновений».
По этим же самым причинам США отвергали возможности политического прекращения «холодной войны», при котором осталась бы прежней «политическая угроза». Макджордж Банди пишет в своей истории ядерного оружия, что он «не знает о серьезных предложениях заключить соглашение о запрете баллистических ракет до их развертывания», несмотря на то, что они представляли собой единственную потенциальную военную угрозу для США. Наибольшее беспокойство всегда вызывала «политическая» угроза так называемого коммунизма.
Не будем забывать, что «коммунизм» — широкий термин, включающий всех, «кто, в отличие от нас, способен завладеть массовыми движениями», как жаловался по секрету своему брату Аллену, директору ЦРУ, госсекретарь Джон Фостер Даллес. «Они обращаются к бедным, — добавлял он, — которым всегда хотелось пограбить богатых». Значит, их надо одолеть для защиты нашей доктрины — что это богатым надлежит грабить бедных.
Конечно, США и СССР предпочли бы, чтобы противник попросту исчез. Но поскольку это означало бы взаимное уничтожение, появилась система глобального регулирования под названием «холодная война».
«Холодную войну» принято считать конфликтом двух сверхдержав, вызванным советской агрессией, в котором мы пытались сдержать Советский Союз и защитить от него мир. Если это — религиозное убеждение, то по его поводу не стоит спорить. Но если оно предназначено для того, чтобы пролить какой-то свет на историю, то надо подвергнуть его проверке, помня простейшую вещь: хотите понять «холодную войну» — занимайтесь событиями «холодной войны». В этом случае возникает совсем другая картина.
Collapse )

Выбор редакции: Чарльз Сейфе, "Ноль: биография абстрактной идеи"

unnamed-33
Глава 1
НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧИТСЯ

Происхождение понятия «ноль»
Тогда не было ни сущего, ни не сущего.
Не было ни воздушного пространства, ни
неба над ним. Что в движении было? Где?
— Ригведа—

История ноля — история очень древняя. Ее корни уходят к началу математики, за тысячи лет до появления первой цивилизации, задолго до того, как люди научились читать и писать. Однако каким бы естественным ни казалось нам понятие ноля сегодня, для древнего человека он был чуждой — и пугающей — идеей. Это была концепция, возникшая в Плодородном полумесяце (примерно территория современного Ирака) за несколько столетий до рождения Христа; ноль не только олицетворял первобытную бездну, он также обладал опасными математическими свойствами. Ноль обладал властью разрушить систему логики.
Начала математической мысли могут быть найдены в желании сосчитать овец, в потребности вести учет собственности и течения времени. Ни одна из этих задач не требовала использования ноля; цивилизация прекрасно функционировала за столетия до его открытия. Понятие ноля было настолько непривлекательно для некоторых культур, что они предпочитали жить без него.

Жизнь без ноля
Проблема с нолем заключается в том, что мы не нуждаемся в нем в повседневной жизни. Никто не отправляется на рынок, чтобы купить ноль рыб. В определенной мере это наиболее цивилизованная из основ,
и ее использование было навязано нам только потребностями разработанных моделей мышления.
— Альфред Норт Уайтхед —
Collapse )