August 9th, 2012

Мир победит войну! (из писем Людмиле Улицкой)

МИР ПОБЕДИТ ВОЙНУ!

И сегодня я помню слова Сталина, которые в то время можно было прочитать на многих плакатах: «Мир будет сохранён и упрочен, если народы мира возьмут дело сохранения мира в свои руки,  и будут отстаивать его до конца».

Борьба за мир охватила всю страну. Она не могла не захватить и меня, к тому времени уже десятилетнего пацана. Я  с интересом наблюдал, насколько активно эта тема звучала в киножурналах, на радио, в газетах. Журналы «Огонёк» и «Крокодил», которые мы тогда выписывали, были полны материалами о поджигателях войны, об империалистах, богатеющих на военных заказах. Я собирал тогда почтовые марки – среди знаков почтовой оплаты немало было миниатюр с изображением голубя мира. Того самого, изображённого Пабло Пикассо. Была марка, на которой сильный  мужчина средних лет крепко держал за руку карикатурного чахлого капиталистика, размахивающего атомной бомбой.

Меня очень привлекала любая информация о Всемирных  фестивалях молодёжи и студентов.  На одной из цветных вкладок «Огонька» была помещена репродукция картины, на которой темнокожий бас Поль Робсон был изображён на  возвышении, у микрофона, а вокруг него стояли, крепко взявшись за руки, как бы охраняя певца, молодые люди из разных континентов и стран. Китайцы, русские, африканцы.


Collapse )

Вспышки памяти (из писем Людмиле Улицкой)

Мое первое воспоминание – за день до того, как мне исполнится 3 года. Это 9 мая 1945 года. Я с папой и мамой на площади Дворца культуры имени Ленина. Салют!!!

Наверное, это был достаточно жалкий салют – далеко от центра провинциального города Горького. Но мне он запомнился и почему-то больше всего – шипящие и затухающие на лету использованные гильзы, гомон мальчишек которые за этими гильзами бегали. Помню, звали одного из них Тошка. Это грозное имя потом я еще много раз слышала: Тошка был хулиган, «бандит», и его боялись. Через какое-то время его за что-то все же посадили в тюрьму…

Из далекого-далекого детства еще вижу нас с бабушкой на кухне, сидящих у большой, теплой плиты. Бабушка говорит, как она соскучилась по своим сынкам, которые ушли на войну и по мужу, которого «забрали». Каждое ее слово падает мне прямо в сердце, и я, как могу, утешаю ее. Потом стало известно, что трое ее сыновей погибли на войне (еще двое работали в тылу), а один, дядя Митя, вернулся! Его возвращение – тоже яркая вспышка памяти. Это был уже 1947-й. Вижу нашу большую комнату, дядю Митю сидящего на стуле в окружении родни. У него очень красное лицо, он говорит с натугой, запинаясь, широко открывая рот перед каждой фразой и как-то громко неестественно и стеснительно смеется. Когда дядя Митя ушел ночевать к своей семье, я стала его передразнивать, и была потрясена, что отец дал мне затрещину! (Оказалось, что дядя Митя вернулся с войны контуженным, и даже в таком состоянии его из армии отпустили не сразу: он конвоировал в Сибири ссыльных. Гораздо-гораздо позже он, запинаясь, рассказал мне, что сопровождал где-то в Сибири от барака до работы и обратно жену маршала Тимошенко, что была она хорошей женщиной, он ее жалел и потихоньку подкармливал хлебом). А вот о судьбе дедушки я узнала уже вполне взрослым человеком: его расстреляли по решению тройки. Еще в 1937-м, через неделю после ареста. Ни за что! Письмо о реабилитации пришло, когда бабушки уже не было в живых. Она умерла, считая мужа «без вести пропавшим» и все еще на что-то надеясь….


Collapse )