Издательство АСТ (ig_ast) wrote,
Издательство АСТ
ig_ast

Categories:

Саймон Себаг Монтефиоре, "Молодой Сталин"

монтеф

Знойным утром в среду, 26 июня 1907 года, в 10:30, посреди толчеи центральной площади Тифлиса блистательный усатый кавалерийский капитан в сапогах и штанах для верховой езды, размахивая большой черкесской саблей, джигитовал на лошади и шутил с двумя хорошенькими, нарядными девушками-грузинками; те вертели пестрыми зонтиками — и каждая держала руку на запрятанном под платьем маузере.
Дерзкие молодые люди в ярких крестьянских блузах и широких моряцких брюках ждали на углах. У них тоже были припасены револьверы и гранаты. В духане “Тилипучури”, стоявшем на площади и пользовавшемся дурной славой, правила бал шайка вооруженных до зубов бандитов — они весело зазывали прохожих выпить вместе с ними.
Все эти люди ждали своего часа, чтобы исполнить роль в первом свершении двадцатидевятилетнего Иосифа Джугашвили, который позже под именем Сталина станет известен всему миру.
Мало кто помимо участников шайки был знаком с планом этого криминально-террористического “спектакля”, но Сталин разрабатывал его несколько месяцев. Единственным, кому был известен весь план целиком, был Владимир Ленин, глава партии большевиков; он скрывался далеко на севере, в Финляндии, на даче в Куоккале. За несколько дней до этого в Берлине, а затем в Лондоне Ленин тайно встретился со Сталиным, чтобы отдать приказ о большом грабеже, хотя социал-демократическая партия только что строго запретила все “экспроприации” (так называли ограбления банков). Но операции Сталина, грабежи и убийства, исполнявшиеся всегда с тщательным вниманием к деталям и в обстановке строжайшей секретности, сделали его “главным финансистом Большевистского центра”.
События этого дня попадут в заголовки газет всего мира, буквально потрясут Тифлис до основания и впоследствии разделят разобщенных социал-демократов на враждующие лагеря; этот день задаст направление карьере Сталина и едва не уничтожит ее. Этот день — переломный в его жизни.
Двадцать головорезов, составлявших костяк сталинской шайки, известной как дружина, заняли свои позиции на Эриванской площади, в то время как их дозорные прохаживались по нарядному Головинскому проспекту, главной улице Тифлиса, мимо роскошной постройки в итальянском стиле — дворца наместника. Они ожидали проезда почтового фаэтона и конных казаков. Капитан с черкесской саблей гарцевал на лошади, затем спешился и принялся прогуливаться по фешенебельному бульвару.
На всех углах стояли казаки или городовые: власти подготовились к эксцессам. Еще с января ждали чего-то подобного. Осведомители и агенты царской тайной полиции (охранки) и политической полиции (жандармского корпуса) то и дело доставляли донесения о заговорах подпольщиков, о вражде между шайками революционеров и уголовников.
В сырых сумерках подполья бандитизм и терроризм смешались, и отличить обман от правды было трудно. Но “разговоры” о “спектакле” (как выразились бы сегодняшние разведчики) шли уже несколько месяцев.
В это залитое солнцем, жаркое утро восточный колорит Тифлиса (ныне Тбилиси, столица Грузии), казалось, принадлежал совсем иному миру, чем находившаяся в тысяче миль царская столица — Санкт-Петербург. Старинные улицы без водопровода и электричества обвивали склоны Мтацминды, Святой горы, становясь в конце концов настолько крутыми, что по ним трудно было идти; по их сторонам лепились кривые живописные дома с балконами, увитые древним виноградом. Тифлис был большой деревней, где все друг друга знали.
Позади военного штаба, на изящной Фрейлинской улице, в нескольких шагах от площади, жила жена Сталина, красивая молодая грузинка, швея по имени Като Сванидзе, и их новорожденный сын Яков. Это был настоящий брак по любви: несмотря на частые вспышки гнева, Сталин был предан Като, а та восхищалась его революционным рвением и разделяла его. Она с малышом грелась на балконе под солнечными лучами, не догадываясь, какое потрясение готовит ее муж — ей и всему Тифлису.
Этот тесный город был столицей Кавказа, дикого горного царского наместничества между Черным и Каспийским морями, неспокойного места, где жили отчаянные люди, враждовавшие между собой. Головинский проспект по элегантности не уступал парижским улицам. На нем стояли белые неоклассические театры, здание Оперы в мавританском стиле, гостиницы и дворцы грузинских князей и армянских нефтяных баронов; но за военным штабом с Эриванской площади начиналось настоящее азиатское попурри.
Пестро одетые лоточники и лавочники предлагали острую грузинскую фасоль — лобио и горячие хачапури. Водоносы, уличные торговцы, карманники и носильщики занимались своим ремеслом на армянских и персидских базарах; их узкие проходы больше напоминали левантинский рынок, чем европейский город. Караваны верблюдов и ослов, груженные шелками и пряностями из Персии и Туркестана, фруктами и бурдюками с вином из плодородных грузинских провинций, проходили сквозь ворота Караван-сарая. Молодые официанты и мальчики на посылках прислуживали гостям, зашедшим сюда отдохнуть или перекусить: они носили мешки, распрягали верблюдов — и наблюдали за площадью. Из недавно открытых грузинских архивов нам теперь известно, что Сталин, подобно Феджину из “Оливера Твиста”, привлекал мальчишек из Караван-сарая к делу революции в качестве уличных разведчиков и посыльных. Между тем в одной из похожих на пещеру задних комнат Караван-сарая заправилы шайки наставляли своих стрелков, в последний раз репетируя план. Здесь в это утро был и Сталин.
Хорошенькие девушки-подростки с зонтиками и заряженными револьверами, Пация Голдава и Аннета Сулаквелидзе, “стройные шатенки с черными глазами, светившимися юностью”, довольно развязной походкой прошли по площади и встали у штаба. Там они принялись заигрывать с русскими офицерами, жандармами в строгих голубых мундирах и кривоногими от верховой езды казаками.
Тифлис был — и остается до сих пор — праздным городом неторопливых гуляк, которые часто заходят выпить вина в харчевни на открытом воздухе; если экспрессивные, легковозбудимые грузины и напоминают какую-то другую европейскую нацию, то, это, конечно, итальянцы. Грузины и другие кавказцы в традиционных чохах — длинных бушлатах с карманами для пуль на груди — расхаживали по улицам, громко распевая.
Грузинские женщины в черных платках и жены русских офицеров, одетые по европейской моде, гуляли у ворот Пушкинского сада, угощаясь мороженым и шербетом; тут же толпились персы и армяне, чеченцы, абхазы и горские евреи в разнообразнейших костюмах и головных уборах.
Стайки уличных мальчишек, кинто, украдкой высматривали в толпе, кого бы облапошить. Подростки-семинаристы в длинных белых подрясниках под предводительством бородатого учителя в священническом облачении шли из семинарии — белого здания с колоннами через дорогу; там Сталин девять лет назад чуть не стал священником. Этот неславянский, нерусский, лютый кавказский калейдоскоп, в котором смешались Восток и Запад, был тем миром, что вскормил Сталина.
Сверившись с графиком, Аннета и Пация разделились и заняли новые позиции по обе стороны площади. На Дворцовой улице сомнительные посетители знаменитого духана “Тилипучури” — князья, сводники, наушники и карманники — уже пили грузинское вино и армянский коньяк; рядом возвышался роскошный дворец князя Сумбатова.
В это время Давид Сагирашвили, еще один революционер, знавший Сталина и кое-кого из бандитов, зашел в гости к другу, который владел лавочкой над духаном; у порога его встретил радушный и гостеприимный разбойник Бачуа Куприашвили, который “немедленно предложил мне стул и стакан красного вина, по грузинской традиции”. Давид выпил вино и собирался уходить, но разбойник “с исключительной вежливостью” предложил ему остаться и “отведать еще закусок и вина”. Давид понял, что “они впускали людей в ресторан, но назад не выпускали. У дверей стояли вооруженные люди”.
Заметив, что на бульваре показался конвой, Пация Голдава, стройная темноволосая дозорная, побежала за угол к Пушкинскому саду и замахала газетой ждавшему ее у ворот Степко Инцкирвели.
“Начинаем!” — негромко сказал тот. Степко кивнул Аннете Сулаквелидзе, которая стояла снаружи у выхода из “Тилипучури”, и она подала знак, предназначенный для  сидевших в духане. Вооруженные мужчины у входа подозвали их.
“По условному сигналу” Сагирашвили проследил, чтобы заговорщики в духане отставили стаканы, взвели курки пистолетов и высыпали на площадь, распределившись по ней, — худые, чахоточные молодые люди, которые уже несколько недель толком не ели. Иные из них были бандитами, иные — отчаянными сорвиголовами, а иные — обычное в Грузии дело — обнищавшими князьями из провинциальных замков без стен и крыш. Они совершали преступления, но пеклись не о деньгах: они были преданы Ленину, партии и своему тифлисскому кукловоду — Сталину.
“Роли каждого из нас были расписаны заранее”, — вспоминала третья девушка из банды, Александра Дарахвелидзе, подруга Аннеты, всего девятнадцати лет от роду, но уже ветеран нескольких ограблений и перестрелок.
Бандиты взяли на себя полицейских — городовых, которые на уличном жаргоне именовались фараонами. Двое стрелков приметили казаков у здания Городского совета; остальные отправились на угол улицы Вельяминова и Армянского базара; это было уже недалеко от Госбанка. В своих неопубликованных мемуарах Александра Дарахвелидзе пишет, как охраняла один из углов вместе с двумя стрелками. Тем временем Бачуа Куприашвили, делавший вид, что читает газету, заметил вдалеке клубы пыли, летящие из-под лошадиных копыт. Они приближались! Бачуа свернул газету, приготовился к броску…
Кавалерийский капитан с блестящей саблей, прогуливавшийся по площади, велел прохожим отойти подальше, но, когда его никто не послушался, вскочил на свою породистую лошадь. Он был не офицером, а образцовым грузинским beau sabreur* вне закона — полурыцарем, полубандитом. Это был Камо, двадцатипятилетний руководитель дружины и, по словам Сталина, мастер перевоплощений, который мог выдать себя за кого угодно — хоть за князя, хоть за деревенскую прачку.
Он держался чопорно, полуослепший левый глаз косил и закатывался; за несколько недель до того у него в руках взорвалась одна из его собственных бомб, и он все еще не оправился от этой травмы.
Камо был “словно околдован” Сталиным, который приобщил его к марксизму. Они выросли вместе в диком городе Гори в семидесяти двух километрах от Тифлиса. Камо был изобретательным и дерзким грабителем, настоящим Гудини по части побегов из тюрем, легковерным простаком — и в то же время полубезумцем, подверженным психопатическим приступам жестокости.
Неестественно спокойный, с пугающим “матовым лицом” и пустым взглядом, он хотел служить своему господину и часто умолял Сталина: “Давай я его зарежу!” С безрассудной отвагой он совершал самые чудовищные, леденящие душу поступки: однажды он засунул руку в рассеченную грудь своего противника и вырезал у него сердце.
Всю жизнь Сталина его особый магнетизм будет притягивать и покорять аморальных безудержных психопатов. Его подельник с детства Камо и эти бандиты были первыми в длинной цепи. За Сталиным шли “бескорыстные молодые люди”, которыми он “пользовался как орудием, как машиной”. Камо часто приходил домой к Сталину. Там же он одолжил саблю отца Като, заявив, что собирается изобразить казачьего офицера. Даже Ленин, щепетильный юрист, воспитанный как дворянин, был заворожен смельчаком Камо, которого называл “кавказским бандитом”. “Камо, — говорил Сталин в старости, — был по-настоящему удивительным человеком”.
“Капитан” Камо повернул лошадь к бульвару и смело пустил ее в рысь мимо конвоя, приближавшегося к площади с другой стороны.
Он хвастливо говорил, что, когда начнется стрельба, “все будет окончено в три минуты”.
Казаки галопом въехали на Эриванскую площадь: двое в начале процессии, двое в конце и еще один сбоку от двух фаэтонов. Сквозь пыль бандиты видели, что в карете сидят двое мужчин в сюртуках — кассир Государственного банка Курдюмов и счетовод Головня — и двое солдат со взведенными ружьями, а второй фаэтон занимали полицейские и солдаты. Всего лишь за несколько секунд грохочущая процессия пересекла площадь и уже сворачивала на улицу Сололаки, где стояло новое здание Госбанка: статуи львов и античных богов на его фасаде символизировали процветание русского капитализма.
Бачуа опустил газету, подав тем самым знак, потом отбросил ее и потянулся за оружием. Бандиты вынули “яблочки” — так они называли мощные гранаты, которые Аннета и Александра провезли в Тифлис в большом диване.
Стрелки и девушки выступили вперед, выдернули чеки и метнули четыре гранаты, которые разорвались под фаэтонами с оглушительным грохотом; взрывная сила распотрошила лошадей и разорвала людей на куски, забрызгав булыжник внутренностями и кровью. Бандиты достали маузеры и браунинги и открыли огонь по казакам и охранявшим площадь полицейским; те, застигнутые врасплох, падали раненые или бежали, чтобы укрыться. Взорвалось больше десяти бомб. Свидетелям казалось, что бомбы падали отовсюду, даже с крыш; позднее говорили, что Сталин бросил первую бомбу с крыши особняка князя Сумбатова. Банковские кареты остановились. Кричащие прохожие пытались спрятаться за ними. Некоторые подумали, что началось землетрясение; не падает ли на город Святая гора? Грузинская газета “Исари” писала:
“Никто не мог понять, откуда эти страшные разрывы: палят пушки или взрываются бомбы? Эти звуки навели на всех панику, по всему городу люди бежали без оглядки. Кареты и повозки уносились в разные стороны…”
С крыш падали трубы; стекла во всех зданиях вплоть до дворца наместника были разбиты.
Като Сванидзе стояла на балконе c сыном на руках, в окружении домочадцев, “когда вдруг мы услышали разрывы бомб, — вспоминала ее сестра Сашико. — Мы в ужасе бросились в дом”. А снаружи, среди желтого дыма, хаоса, лошадиных тел и человеческих конечностей, у бандитов что-то пошло не так.
Одна из лошадей, везших первый фаэтон, зашевелилась и ожила. Когда бандиты подбежали, чтобы выгрузить из фаэтона мешки с деньгами, лошадь вырвалась из неразберихи и помчалась к Солдатскому базару, увозя с собой деньги, которые Сталин пообещал Ленину для дела революции.
Весь последующий век о роли Сталина в событиях того дня догадывались, но доказательств этому не было. Теперь же из архивов известно, как он спланировал всю операцию и много месяцев готовил своих тайных агентов, работавших в банке. В неопубликованных воспоминаниях его свояченицы Сашико Сванидзе, хранящихся в грузинских архивах, говорится, что Сталин открыто признавался в своем руководстве операцией. Спустя век после ограбления наконец стало возможным раскрыть правду.
Сталин находил удовольствие в “грязном деле политики”, конспирационной драме революции. Уже став диктатором Советской России, он порой загадочно, даже ностальгически вспоминал те игры в “казаков и разбойников”, но никогда не выдавал никаких подробностей, которые могли бы подорвать его авторитет властителя.
Сталин в 1907 году был невысокий, крепкий и очень скрытный человек со множеством прозвищ. Он был одет обычно в красную атласную рубаху, серое пальто и “фирменную” черную шляпу. Иногда он надевал традиционную грузинскую чоху; еще он любил носить белый кавказский башлык, эффектно перекинутый через плечо. Он всегда был в движении, часто в бегах, иногда для маскировки облачался в какую-нибудь униформу или уходил от облавы, переодеваясь в женское платье.
Он нравился женщинам, нередко напевал грузинские мелодии и декламировал стихи, был обаятелен и наделен чувством юмора, но при этом удивительно угрюм: странный грузин, по-северному холодный.
Его горящие глаза становились медовыми, когда он был настроен дружелюбно, и желтели, когда он злился. Он еще не остановился окончательно на усах и короткой стрижке, которые носил в годы славы; иногда он отпускал бороду и длинные волосы с остатком юношеской рыжины, постепенно темнеющие. Веснушчатый, осповатый, ходил быстро, но прихрамывал, левая рука у него частично отнялась — последствие детских травм и болезней.
Неутомимый в деле, он фонтанировал идеями и изобретениями. Вдохновляемый жаждой к учебе и стремлением учить других, он лихорадочно проглатывал романы и сочинения по истории, но его любовь к литературе всегда заслоняло другое чувство: стремление командовать и повелевать, уничтожать врагов и мстить за неуважение. Терпеливый, спокойный и скромный, он мог быть и тщеславным, нахальным, обидчивым; дурной нрав в нем всегда грозил вырваться наружу.
Он принадлежал грузинской культуре чести и верности, был суровым реалистом, саркастичным циником и безжалостным убийцей par excellence: именно он создал большевистскую дружину грабежей и расправ, которую контролировал издали, как мафиозный дон. Он возвел в обычай крестьянскую грубость, которая отталкивала товарищей, но помогала скрывать его тонкие дарования от снобов-соперников.
Счастливо женатый на Като, он избрал бессердечное бродячее существование, которое, как он полагал, освобождало его от обычной морали или ответственности, от самой любви. Но, в то время как он писал о чужой мегаломании, он не догадывался, сколь велика его собственная жажда власти. Он наслаждался своей скрытностью. Когда он стучал в двери друзей и те спрашивали, кто там, он отвечал с показной важностью: “Некто в сером”.
Он был одним из первых профессиональных революционеров, и подполье было его естественной средой обитания, в которой он двигался с неуловимой кошачьей грацией — и коварством. Прирожденный экстремист и конспиратор, “некто в сером” был истинно верующим, “марксистом-фанатиком с юности”. Жестокие ритуалы сталинской тайной планеты кавказских заговорщиков позднее дадут о себе знать в идиосинкразической культуре управления Советского Союза.
“Сталин начал эпоху ограблений”, — писал один из его коллег —зачинщиков грабежей, друг и земляк Иосиф Давришеви. Раньше мы считали, что Сталин организовывал операции, но никогда не участвовал в них лично. Возможно, в тот день в 1907 году так оно и было, но теперь мы знаем, что Сталин, обыкновенно вооруженный маузером, принимал непосредственное участие в других ограблениях.
Он всегда выискивал стоящую добычу и знал, что самые удачные ограбления банков подготавливаются изнутри. В тот раз у него было двое “инсайдеров”. Сначала он долго приручал полезного банковского служащего. Затем наткнулся на школьного друга, который, оказалось, работал в банковской почтовой службе. Сталин обрабатывал его несколько месяцев, и тот наконец обмолвился намеком, что 13 июля 1907 года в Тифлис прибудет огромная сумма денег — возможно, миллион рублей.
Этот главный “инсайдер” позже признавался, что помог осуществить это колоссальное ограбление только потому, что был поклонником романтической поэзии Сталина. Только в Грузии Сталин-поэт мог проложить дорогу Сталину-террористу.
Tags: Молодой Сталин, Монтефиоре, Саймон Себаг Монтефиоре, Сталин
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments